Еще в 1921 году в Калмыкии был основан краеведческий музей. Все время своего унылого, мало кому интересного существования он финансировался, как было принято при Советах, по остаточному принципу. Лишь бы числился в наличии, да и ладно.
Никогда не забуду щемящее чувство неловкости, когда я однажды заметил, с каким недоумением разглядывают юные гости (старшеклассники из соседнего региона, привезенные в Элисту группой) «знаменитые раритеты» нашего музея.
Заходишь в небольшой центральный зал – и любопытный взгляд сразу упирается в экспозицию, так сказать, степной флоры и фауны.
Запыленное чучело сайгака (неумело, клочьями наружу, набитое ватой), облезлый заяц, преследуемый зомби-волком с подпорченной шкурой, нервно осклабившаяся лисица с выщипанным хвостом, вытянувшийся столбиком суслик с печальной мордашкой, будто в ожидании неминуемой беды, – и все это в окружении чахлой, серо-желто-зеленоватой, иссушенной электролампами бурьянной растительности. Вот на чем фокусировалось первое внимание довольно редких в ту пору посетителей.
Немного поодаль – скромные стенды с «первобытными» скребками и копалками (жалкая дань господствовавшей в советскую эпоху теории Дарвина) и т. п. Зато всякая революционная дребедень подавляла все остальное своей внушительной массой: архивные листовки, полуистлевшие газеты, припахивающие нафталином флаги с серпом и молотом, наспех разрисованные транспаранты и прочая «ненаглядная» агитация.
Даже экспозиция, посвященная Великой Отечественной войне, была официозно-поверхностная, с полуправдивой информацией и недомолвками.
О многовековой традиции буддизма вообще был молчок. Цензура в те годы свирепствовала не на шутку. Нигде открыто не упоминалось о том, что все буддийские храмы в Калмыкии были безжалостно разрушены большевиками, а все священнослужители – расстреляны либо отправлены в ГУЛАГ. Столь опасное признание нанесло бы ощутимый удар по имиджу тогдашней власти.
Короче, никакого намека на духовность и сохранение исторической памяти калмыцкого народа, которому довелось многое претерпеть (тема чудовищного сталинского преступления – депортации калмыков в Сибирь – тоже была под негласным запретом), и которому есть чем гордиться.
Увиденное так сильно запало мне в душу, что, как только я стал президентом Калмыкии, практически сразу начал реформировать музейное дело. 6 июля 1993 года – подписал указ о реорганизации картинной галереи в Государственный музей изобразительных искусств (высокий статус – новые возможности). А 14 марта 2007 года распорядился присоединить к ГМИИ краеведческий музей, переименовав возникшую структуру в Национальный музей РК им. Н. Н. Пальмова.
Параллельно имело место расширение музейных фондов (до 85 тысяч с лишним экспонатов), доступных для просмотра в формате выставок, бумажных и электронных СМИ, мультимедийных коллекций.
По крупицам собирались самые настоящие сокровища: калмыцкая, русская и зарубежная живопись и графика, китайская и японская гравюра, буддийская иконопись и скульптура, редкие документы и фотографии, уникальные предметы старины со всего мира. Даже сделали отдельный зал, где разместились подарки из разных стран, полученные мной и правительством Калмыкии.
Наконец, в 2009 году, в рамках мероприятий, посвященных 400-летию добровольного вхождения калмыцкого народа в состав Российского государства, при финансовой поддержке – моей и моих друзей – к юбилейной дате было воздвигнуто новое здание музея, где учреждение работает и поныне, имея не 100 или 200, а 1600 квадратных метров экспозиционных площадей.
К счастью, не ободранными чучелами и трухлявыми агитками славится теперь изрядно похорошевшая и разросшаяся «Пальмовка» – и среди ученых, и среди простых посетителей. И я горжусь, что произошло это при моем активном участии.
Не превращайтесь заживо в музейные экспонаты – лучше помогите музеям сами, чем сможете. Современники, не исключаю, проигнорируют ваш вклад, но потомки оценят по достоинству.
